Окончил работу молодёжный лагерь «Казачий Стан»-2010. Из деревни Хотнежи, что в Волосовском районе Ленобласти, разъезжаются по своим домам ребята, участники сборов. Подведены итоги, написан обзорный текст, составлены отчёты… И всё-таки за рамками официальных публикаций остаётся всё то многое, чего не может вместить новостная статья или оперативный репортаж, тем более отчётная ведомость. Это живые впечатления, случайные, мимолётные, обрывочные, быть может, даже малозначительные для постороннего восприятия штрихи действительности. Но именно они, эти крошечные эпизоды, и составляют нашу повседневность. Они вряд ли попадут в местную хронику, и уж тем более не войдут в анналы большой истории, однако, несомненно, останутся в памяти очевидцев, осядут в сознании частными воспоминаниями. Многое сохранится на немых фотокарточках, кое-что будет озвучено на любительском видео. Нижеследующие заметки остались в моём путевом блокноте.
Всё по барабану
Повседневная жизнь в лагере «Казачий Стан» похожа на спокойную, непрерывно ровную работу муравейника, или на роевой порядок небольшого пчелиного улья. Кажется, всякий – от малого до старшего – знает своё место, свой участок общего дела. Вот прошли ребята с лопатками, один из них тащит тележку. Другие, повзрослее, сосредоточено готовят какое-то снаряжение, очевидно, для военных упражнений. Вдалеке, за кустами и между елями, мелькают тут и там чёрные береты и папахи. Командир объяснил потом – это плановые занятия.
Жизнь этого маленького «муравьиного» войска движется непонятным для постороннего глаза самостоятельным образом и распространяется на территории почти в 5 гектар. Здесь нет громкоговорителей и репродукторов, нет рупоров, никто не громогласит с вышек, да и вышек-то нет. Но как тогда координировать общие действия большого коллектива ? Старший казак, какого здесь все почитают за дядьку, и который в большинстве случаев являет собой «законодательную» и также «исполнительную» власть в одном лице, объяснил гостям, как это делается. «У нас всё по барабану !» – сказал он.
Было обеденное время. Старший казак, рослый, грузный, с густыми усами, с полковничьими погонами на камуфляжной куртке, ловко и легко поднялся на веранду центральной усадьбы, которая похожа на капитанский мостик, и принялся мерно выбивать такт на большом походном барабане. Тотчас без лишней суеты и спешки со всех краёв и углов, из дальних вежей и закутов, кто группами, кто врозь, поодиночке, – отовсюду стали собираться юные бойцы. Не в одну минуту, а даже ещё быстрее, в какие-то мгновения выстроились они в прямую линию. Все быстро пересчитались, доложили дежурному командиру о готовности, и по команде двинулись в трапезную.
Я не музыкант, и слух у меня весьма посредственный, но мне показалось потом, что всякий раз, когда возникает необходимость, барабанщик выбивает нужный ритм в соответствии с обстоятельствами. Воспитанники, где бы они не находились, немедля начинают действовать сообразно обстоятельствам, угаданными ими по характеру барабанного боя, при том чётко и слажено. Вот уж и вправду, казакам порядок в хорошем смысле – по барабану !
Каша в брюхо, Божье слово – в ухо
Мне вспоминается моё детство. В нашей школьной столовой гвалт всегда стоял неимоверный, шум, толкотня, словом, кто во что горазд. После обедов уборщица столовой сливочное масло убирали даже с потолка.
В «Казачьем Стане» порядок другой. Нет, не то чтобы дети здесь особенные. Дети как дети, дай им волю – вволю и пошалят. Но взрослые наставники находят способы обуздания этой дикой воли, притом способы замечательные и полезные во всех отношениях, т.е. сочетающие приятное и необходимое.
В широкой шатровой палатке, где проходят общие трапезы, за длинными деревянными столами рассаживается детская братия. Шапки долой единым рывком, и, кажется, даже без приказа. Гомон прекращается сразу, как только объявляют молитву. После краткого молебна начальник лагеря возжигает свечу и начинает читать главу из Евангелия или рассказ из Жития святых. Я не знаю, слушают ли все внимательно, но едят исключительно молча, даже добавку просят только жестами. Ложками работают споро, быстро и ловко, как гребцы на вёсельном судне. Каша в тарелках заканчивается быстрее, чем прозвучит последнее слово из Божественного писания. И порядок образцовый. По крайней мере, масла на потолке я не видел.
Хотнежи – Голливуд (наш ответ Америке)
Детей в «Казачьем Стане» застенчивыми не назовёшь. Хотя и наглой разнузданности «по-американски» здесь нет и в помине. Ребята в лагере ведут себя естественно и непринуждённо, или, как говорится, по-детски непосредственно.
В Хотнежах снимали о лагере фильм. Пока оператор устанавливал треногу и камеру, я, заложив руки за спину, фланировал по центральному плацу. Откуда ни возьмись появилась девчушка лет восьми, в камуфляже, стройная, из-под шапки выбивается чёрный волос, глазёнки карие, смотрят внимательно, носик вострый. Поздоровавшись, она спросила меня напрямки: «Вы продюсер ?» Я, признаться, несколько оторопел, и в свой черёд спросил у неё, почему она решила, будто я продюсер ? Она ответила: «Просто похож». Я мысленно посмотрел на себя со стороны. Я человек высокого роста, широкий, хорошо загорелый, на носу чёрные солнечные очки с отливом, одет в просторную белую рубашку и белые брюки-паруса. Если бы я ещё при этом жевал какую-нибудь дрянь вроде «Дирола», то, наверно, совершенно походил бы на «продюсера», и может быть даже на заграничного. Не успел я опомниться, как девчушка приступила ко мне снова: «А Вы фильм про нас будете снимать ?» Я кивнул. «А где показывать будете ?» – не унималась она. Тут уже я решил перехватить инициативу и в свой черёд удивить её: «В Америке будем показывать, – пошутил я, – в Голливуде». Отчего-то девочка тотчас погрустнела и даже сморщила носик. «Ну, – вздохнула она. – А я думала, будете у нас в Никольском показывать. Там и мама моя живёт. А то ведь Америка далеко, и мама про меня кино не увидит». Я пообещал ей, что постараюсь договориться с американским правительством и руководством Голливуда, чтобы фильм о «Казачьем Стане» непременно показали по прямому телемосту в посёлке Никольском, где живут они с мамой.
Виноградова, выйти из строя !
Я видел в «Казачьем Стане» строевые учения здешних девчат. Стоит строй из шести человек. Возраст разный – от 6 до 14 лет. Перед строем стоит «командир» – самая маленькая девчушка-кнопочка. Камуфляжные брюки подобраны снизу в три загиба, куртка тоже великовата, морщится гармошкой. Тонким, но бойким голоском звучит команда; «Виноградова, выйти из строя !» Девочка постарше, с торчащими из-под панамы косичками, делает два шага вперёд, ловко поворачивается на носке.
Вообще нужно сказать, что девичий отряд в «Казачьем Стане» представляет собой явление особое и очень интересное для наблюдения. Девчат в лагере совсем немного. Но вот удивительное дело ! Не в укор нашему мужскому товариществу будет поставлено, но женская природа здесь являет замечательный пример порядка, причём порядка особого свойства: не того железного порядка, какой часто основан на необходимом, нередко невольном подчинении, но порядка самоорганизующегося, единодушного и гармоничного, источником которого может быть только взаимное и добровольное согласие.
Девчонки в «Казачьем Стане» скромные, но боевые и смелые – себя в обиду не дадут, хотя и на рожон не полезут. В окрике они не нуждаются. Приказы два раза повторять им не надо. Все носят военную форму. Но грубо мужиковатого в них ничего нет – ни в слове, ни в поведении.
Девчата здесь несут службу в основном по хозяйству, помогают взрослым женщинам. Дежурят на кухне, в медицинском пункте, следят за порядком в округе – всё складно и ладно, организованно и, главное, охотно. Они и военным делом занимаются с охотой.
Я подхожу к «командиру» строя. Спрашиваю, кто приказал заниматься, ведь взрослых на занятии нет ? Никто, говорят, не приказывал, сами – по доброй воле.
«Виноградова, встать в строй !» – звенькнул опять «командирский» голосок. Девчушка в панаме заняла своё место в строю.
Упрись в планету !
Если планета Земля ещё не сошла с оси, то это только благодаря тому, что существует на ней деревня Хотнежи. Ещё точнее, оттого, что есть в Хотнежах лагерь «Казачий Стан».
В «Казачьем Стане» строгих наказаний нет, как нет здесь и строгих нарушителей дисциплины и порядка. Однако для иных нерадивых по службе определённые виды взыскания всё-таки практикуются. Для пущего пробуждения сознательной ответственности нарушителю станового устава даётся команда: «Упрись в планету !» При этом боец, разумеется, без всякого энтузиазма и даже с каким-то меланхолическим вздохом делает упор лёжа, и подпирает Землю, почти как атлант, дрожащими руками положенное по наказанию время. Обычно это продолжается не более двух минут. Польза от этого тройная. Во-первых, у бойца становится крепче сила воли, столь необходимая для самодисциплины. Во-вторых, крепчают руки. А в-третьих, эти крепкие руки помогают планете Земля держаться на оси.
Если после этого боец не вдохновляется на нравственные подвиги, что бывает крайне редко, тогда раздаётся другая команда: «Толкай землю !» И штрафник вынужден помимо упора лёжа выполнять ещё и отжимания, отчего пользы прибавляется больше. И не только ему. Земля начинает вращаться уверенней, и даже как-то быстрее. Нет, ну чтобы природа делала без Хотнеж ! Да и мы, земляне, в большом долгу перед «Казачьим Станом».
За дело
Вообще с дисциплинарными взысканиями в «Казачьем Стане» ситуация в психологическом плане очень интересная. И что любопытно, практические выводы из этой «военной педагогики» можно сделать самые положительные. И это даже не смотря на то, что можно сразу представить себе, в какой истерике забились бы по прочтении этих строк деятели от ювенальной юстиции.
Приметил я в «Казачьем Стане» среди прочих мальчишек одного паренька, кажется, десяти примерно лет. Зовут его Саша Таиров. Видный парень: рослый, осанистый, волосы светлые, как пшеница, глаза голубые, смышлёные, черты лица правильно прямые, едва ли не римские. Но и проказник он тоже видный. Старший казак, дядька Сергий, замучился ему замечания делать. И Землю Саша подпирал не раз, и даже толкал её, родимую, не единожды. Последний раз, при мне, его наказали строже обычного. Стоял Саша на руках долго, минут пять. Смотрю, спина уже выгибается, колени дрожат, руки вот-вот ослабнут…Ещё через минуту глаза у Саши заблестели слезами, лицо покраснело от натуги. Но он ничего, молчит – солдат настоящий. Скоро ему позволили встать. Саша встал, отряхнулся неторопливо, размялся, и виду не подаёт, что едва Землю выдержал.
Мы потом, уже вечером, разговорились с ним. Саша, присев на корточки, ворошил палкой угли в костре, волосы взъерошены, лицо измазано копотью, носом от дыма шмыгает. Я спросил его: «Не обидно ли, что наказывают ?» А он вдруг поглядел на меня, пристально так поглядел – в самые глаза, даже с каким-то изумлением, и ответил спокойно: «Так ведь за дело же». Я, признаться, даже смутился немного – не ожидал от него такой взрослой сознательности. В конце разговора Саша сказал мне, что, не смотря ни на что, хочет остаться в «Казачьем Стане» насовсем, навсегда.
Вот тебе, бабушка, и ювенальная юстиция !
Смекалка
Конечно, взыскания никто не любит, даже если они за дело. Куда приятней похвала. Тем более если звучит она для маленького человека от взрослого могучего дядьки, опоясанного саблею, затянутого в ремни, с нагайкою и прочей грозной амуницией.
Была дана лагерю команда на общее построение. Объявили смотр форменного снаряжения, в том числе и головных уборов. Времени в обрез: одна нога на плацу, другая в палатку за папахой. Как хочешь, а без убора не являйся ! Но и совсем не являться нельзя, даже если шапку второпях отыскать не сможешь.
Скоро собрался весь строй. Старший казак медленно, со знанием дела, идёт вдоль ряда: кому ремень прикажет подтянуть, кому брюки заправить, кому пуговицу застегнуть. Вдруг – остановка ! Увидел перед собой дядька чудо и диву дался. Стоит перед ним казачонок, а на голове у него не папаха, и даже не просто шапка, но непонятного рода произведение текстильного производства, представляющее собой несуразную панаму с пришитой к ней сеткой, не то рыбачьей, не то противомоскитной. Под пристальным взором дядьки мальчонка стушевался. Да и всем стало как-то тревожно за него. А старшина возьми, да и похвали его за смекалку: молодец, мол, не растерялся ! Сказано же было явиться в головном уборе, вот казачонок и явился, и в каком ни есть, а всё же уборе. Смекалка для казака – дело важное !
Цветы и дети
Здесь всё сочетается неразделимо, несмотря даже на видимую разность сочетаемых частей. Как в радуге – цвета различные, но едва ли различимы их границы. Природа и люди. Военные занятия и домашний быт. Общая служба и частная жизнь – и детей, и взрослых. Богослужения в храме, часто торжественные, и повседневная будничность, почти всегда однообразная. Прошлое, ставшее основанием настоящего, и настоящее, устремлённое в будущее.
На взгорье стоит старинный Покровский храм, подпирает колокольней вечное небо. С башни спускается длинное вервие от колокола. Близ храма в тени деревьев и кустарников покоятся могилы русских воинов, святых – от первого до последнего, положивших здесь жизнь «за други своя». Их битвы кончились, герои спят покойно. Молчит до поры и колокол. Дремлет и храм. Здесь место горнее – во всех смыслах.
Под храмовой горой мир дольний. Близ центральной усадьбы «Казачьего Стана» замечаешь вдруг клумбу, обихоженную заботливой, явно женской рукой. Посреди сурового военного быта цветник выглядит контрастом. Клумба живописно обложена камням, небольшими, нетесаными. В каменном окружье цветы – ростки новой жизни. Они чем-то напоминают здешних детей, воспитанников стана. Дети так же растут-подрастают в заботливом окружении взрослых, да ещё под Божьей опекой, что будет попрочнее каменных оград.
Уже вечереет. Я стаю на крыльце усадьбы, любуюсь золотым закатом. Окрест не то, чтобы тихо, но как-то покойно. Сразу вспоминаются есенинские строки:
Задымился вечер, дремлет кот на брусе,
Кто-то помолился: «Господи Иисусе».
В тишине раздаётся вдруг колокольный звон, призывающий округу на богослуженье. Смотрю наверх, в мир горний. Там, перед храмом, девочка в розовой кофте дёргает колокольное вервие. Собираются взрослые и дети, мелькает камуфляж, чернеют папахи.
Из дверей усадьбы выходит молодой казак, на голове кубанка, форменные брюки с красными лампасами, на ремне походный кинжал в ножнах. На руках у него младенец. Казак держит дитё крепко, бережно, как икону. Они спешат к храму. Я попросил их остановиться, так мне понравилась эта пара, что я решил сделать на память снимок. Казак на ходу обернулся, прижал к груди ребёнка, ещё бережней. Так и осталось на снимке: молодой казак с младенцем на руках, за ними храм, а за храмом лесная даль, такая же бескрайняя и вечная, как наша Россия.


.