Объективной реальностью сегодняшнего мира стало постоянное вооруженное противоборство сил специального назначения с террористами всех мастей. А ведь в истории России это уже было – в XIX веке, во время Большой Кавказской войны. Было то противостояние не менее ожесточенным, чем сегодня, но Россия достойно ответила на его вызов.

Запорожцы

Вроде бы немыслим казак без доброго коня, однако история показала, что в беспокойной своей жизни он не просто адаптировался к новым условиям, но и достигал в этом больших успехов. Так, в кубанском казачестве была одна совершенно особенная военно-профессиональная группа. Об этих воинах слагали песни и легенды, враги называли их «урус-шайтан», а свои – пластунами. Зачастую им приходилось часами неподвижно лежать пластом на земле, слившись с окружающей местностью, и вести наблюдение, откуда и пошло название «пластун». Или назвали их так за способ передвижения, ведь украинское слово «пластуваты» означает «ползать на животе»? «Пластун» выводится и из древнеславянского «плазати» (ползать), так что эту боевую традицию создали наши предки, древнеславянские воины, умевшие, по словам византийских и древнерусских летописей, «врага руками поясти». Боевым братством пластуны стали в XVI веке в Запорожской Сечи, среди ее 38 куреней был и Пластуновский. Факт этот удивителен: каждый курень называли в честь атамана-основателя (Ивановский, Сергиевский) или по месторождению его казаков (Уманский, Полтавский), и лишь Пластуновский – по роду деятельности запорожцев, его составлявших. Там, на юго-западной окраине Дикого поля, в днепровских камышах и зарослях, они отслеживали передвижения турок, татар, поляков; переползая, сближались с врагом в бою; были острием казачьей пики, главной силой внезапного удара, проводниками в безбрежной степи; в походе – в передовом разведывательном дозоре, на привале ради сна своих братьев – в засаде боевого охранения, во фронтовой цепи первыми «снимали» хвастливо гарцующего вражьего всадника, т. е. во всех видах боевой службы были на острие события. История пластунов на государевой службе началась в 1787 году: за заслуги в русско-турецкой войне, для охраны рубежей и по просьбе самих запорожцев они по указу Екатерины II от 30 июня 1792 года переселились на Кавказ «так, чтобы с одной стороны река Кубань, с другой Азовское море до Ейского городка служили границей войсковой земли» – и стали Черноморским казачьим войском. На Кордонной линии Здесь запорожцы нашли не только степи и плавни, как на Днепре, но и новых врагов. Северный склон Кавказа и закубанская равнина были заселены воинственными горскими племенами, известными под общим названием черкесов. Науськиваемые турецкими имамами, они под зеленым знаменем «газавата» стали разорять казаков набегами, угоняя людей, стада, выжигая поля. Любя свою свободу, эти отчаянные головорезы ни во что не ставили свободу и жизнь других. Без всякого повода со стороны казачьего населения абрек темной ночью или туманным днем пробирался на русскую сторону, уничтожал, резал и жег все и вся, чего или кого нельзя было утащить с собой. Разбой воспевался как геройство, был предметом величия; спокойная жизнь презиралась, клятвы о мире ничего не стоили. Для успешного отпора такому врагу казакам пришлось на ходу овладевать принципиально новой тактикой – не гнаться на конях по степи за противником, а сделаться пешими следопытами в нескончаемых плавнях, воевать малыми силами. И они выставили из своей среды воинов, ни в чем не уступавших врагу по боевым качествам, защищали свою землю и сами ходили на его территорию. Эта приграничная война длилась 70 лет и породила с той и с другой стороны отчаянных храбрецов совершенно особого склада. Ясно, что такое дело не могло быть подчинено какому-то уставу и контролю, и потому пластуны были предоставлены в своих поисках собственной изобретательности, действовали на свой страх и риск. Нескольким человекам не от кого было ждать помощи в случае беды на земле неприятеля, тут требовалось умение, иначе на каждом шагу грозили смерть или плен. В их среде родились замечательные воины и личности. Терпение в поиске, напор в стычке, изворотливость, смекалка, прекрасное знание природы, умение пользоваться ею, меткий рассчитанный выстрел, но и привычка не убивать зря и щадить врага при случае, в то же время держа его на дистанции, – все это делало пластуна очень опасным противником. Усваивая приемы горца, они отвечали жестокостью на жестокость, платили ему вдвойне и втройне за причиняемые им беспокойства. В этом трудном подвижничестве складывались военные качества пластунов: отвага, сноровка, устойчивость и в придачу – железное здоровье. Когда на Линии бывало спокойно, они интенсивно занимались охотой, оттачивая себя для выполнения главной задачи.

Раннее предупреждение

На Кавказе их главной задачей была защита Кордонной линии, а это – 260 верст от Черного до Каспийского моря вдоль Кубани и Терека с их бесчисленными излучинами и поворотами. Линия состояла из простейших блокпостов, сделанных без единого гвоздя. Например, пикет на 3–10 казаков: плетенный из ивы шалаш с двойными стенками, наполненными землей, с небольшим рвом и каланчой с сигналами тревоги. Печи не было, в холод разводили костер прямо в шалаше. Батареи и кордоны были побольше, с фортификацией покрепче, пушками и гарнизоном соответственно 10–25 и 50–200 человек. Особых расходов все это не требовало, и на месте сожженных врагом блокпостов тут же строили новые. И вот при помощи этих «крепостей на курьих ножках» черноморцы должны были «вирно служыты, граныцю держаты». Пластуны, дислоцируясь по Линии своими товариществами, сдерживали опасного врага не столько с помощью укреплений, сколько «самими собою», непрерывно ведя наблюдение из потайных мест-секретов, стоя живым капканом на путях возможного проникновения; патрулировали в дебрях плавней по обоим берегам Кубани, открывая неизвестные и вновь появляющиеся пути в болотах, броды в пограничной реке, закладывая и проверяя лишь им известные метки, вовремя схватывая след врага. Современник писал: «Когда голодный волк и хищный горец идут на ночной промысел, казаки выходят из поста на обе его стороны и украдкой, вместе с ночными тенями залегают залогой (засадой) на берегу в опасных местах по два-три человека, становясь живыми сетями для ночного хищника. Эта залога – залог безопасности страны. Оставшиеся на посту держат коней в седле, находясь в готовности по первому выстрелу, далеко слышному в ночи, скакать кратчайшим путем к месту прорыва». Вечером, в полночь и на рассвете с постов выходили также конные разъезды по два-три человека, чутко и осторожно идя прибрежными тропками, известными только им, перекликаясь условным сигналом. При ожидании набега это делалось до шести раз в ночь. Разъезды учащались зимой, когда Черномория была совершенно открыта для горцев, свободно переходивших не только Кубань, но и болота, плавни, лиманы, летом непроходимые. По мере роста опасности кордонная стража усиливалась, патрули разъез-жали днем и ночью, за ружье брались все казаки. Линия заострялась на войну.

Разведка

Одним наблюдением из стационарных пунктов дело не ограничивалось. И в зной, и в стужу пластуны вели поиск по лесам и ущельям, ходили в глубокие рейды по земле врага, наблюдая за ним, беря языков, подслушивая разговоры, вовремя обнаруживая подготовку к набегу. Многие из них знали горские наречия и нравы, порой в аулах у них были приятели-кунаки, сообщавшие им замыслы противника (все сведения тщательно проверялись). А ведь шаг за Кубань был шагом на минное поле. Эти земли фактически были обширным военным станом с бедными саклями, населенными умелыми воинами, где царила невероятная бдительность и готовность: первый сигнальный дым днем, первый выстрел и гик ночью – и все уже при ружье, на коне, в сборе. Тем не менее, когда в горах еще не было русских укреплений, а среди горцев – союзников России, пластуны проникали в самое сердце гор, и сколько-нибудь заметные скопления людей в одном месте редко ускользали от их глаз. Бескорыстная самоотверженность заменяла продажные и часто лживые услуги информаторов.

Истребительные команды

Пластуны выполняли то, что сегодня называют «точечными ударами»: в нужный момент нападали на небольшие отряды горцев, готовивших набег, уничтожали вожаков, угоняли лошадей, лишая противника мобильности, решая проблему до ее возникновения! Их снайперское умение было очень востребовано. Вот эпизод из рапорта о происшествии в 40-е г.г. XIX века: у Верхнебарсуковского поста за Линию просочилась шайка «охотников за ясырем». Кордонные разъезды сымитировали наличие больших сил и, оттеснив абреков вглубь от Линии, загнали их в поросшую лесом балку. На призыв сдаться ответили выстрелы, так что шайку надежно блокировали, чтобы никто не ускользнул под покровом надвигающейся ночи. Из Ставропольской крепости вызвали десяток казаков с хорунжим, который распорядился «в шашки» (врукопашную) не ходить, не подвергать людей опасности. С ним были и три пластуна со своими штуцерами. Как только начало рассветать, хищники попытались вырваться из кольца. За дело взялись пластуны: постоянно двигаясь и приседая на колено, они начали стрельбу «на хруст». К восходу солнца вся банда из 14 человек была уничтожена. Или такой эпизод: 13 сентября 1854 года, на четвертый день пребывания в осажденном Севастополе, 120 пластунов под Балаклавой уничтожили тактикой «прохождения сквозь конный строй» два французских полуэскадрона, рассеявшись по полю и спокойно перестреляв всех мчавшихся на них кавалеристов. После боя еще шутили: «На Кавказе не такие рубаки, как эти, и сабли там получше, но мы не помним такого, чтоб пластун со штуцером в руках был изрублен в бою». Задачей пластунов было разблокирование осажденных объектов. Так, горцы числом до трех тысяч человек напали на Крымское укрепление, стоявшее за Кордонной линией. В помощь гарнизону атаман Бабич послал 40 пластунов. Часть абреков бросилась на блокпост, остальные – на пластунов, которые рассредоточились за деревьями, принесенными паводком, начав так называемое «отсиживание». Они били на выбор, спокойно, не торопясь, не теряя ни одного заряда. Горцы не могли их взять ни силой, ни хитростью, ни в конном, ни в пешем строю. После двухчасового боя, положив самую активную часть абреков, пластуны вместе с гарнизоном вынудили их отступить на свою территорию. В случае нужды пластуны выручали из плена захваченных военных или гражданских лиц. Конечно же, такая мощная боевая сила не могла долго оставаться в тени. В 1818 году начальник Кавказского корпуса генерал Ермолов, обнаружив при объезде Кордонной линии пластунские команды, очень удивился феномену «пеший казак» и недоверчиво отозвался об их боевой пригодности. Ему, однако, возразили: «Это – уникальные стрелки и разведчики, которым в корпусе нет равных». Убедившись в этом на деле, прославленный герой Отечественной войны не только изменил свое мнение, но и со свойственной ему энергией стал создавать мобильные пластунские команды, спецназ той эпохи, сыгравший заметную роль в Кавказской войне. В 30-е г.г. XIX века их поставили на казенное довольствие, в 40-е г.г. ввели для них единую форму черного цвета, а войсковым Положением 1842 года официально признали их отдельным родом Черноморского казачьего войска, определив их штат: в конных полках по 60, в пеших батальонах по 96 человек (их было много больше этих штатных чисел). В справедливом уважении к их трудной службе им было назначено жалованье большее, чем прочим казакам.

Волчья пасть и лисий хвост

Веками складывалась тактика пластунов, называемая «волчья пасть и лисий хвост» и так или иначе связанная с «сакмой». Тут это татарское слово (след человека или зверя) понималось шире; еще запорожцы «слушали сакму», прислонив ухо к земле; слыша гул копыт татарской орды, говорили: «Сакма гудит». Пробираясь тайными тропами в кубанских плавнях, пластуны тоже читали сакму, как книгу, чутко прислушивались к звукам. Где оба противника отважны и хитры, там часто все решает один раньше взятый след: о передвижении людей заявляли всполошенные птицы, засаду выдавали тучи клубившейся мошкары. Пластуны действовали мелкими партиями от трех до десяти человек. Перебравшись через Кубань, они исчезали; если на росистой траве или снегу оставались следы – «путали сакму», петляя, идя вперед спиной, прыгая на одной ноге, скрывая направление движения и численность группы. В разведке или на защите Линии они устраивали в зарослях свои залоги, порой сидя всю ночь на корточках без движения, выставив перед собой штуцер и прислушиваясь ко всему происходящему в плавнях. Искусство пользоваться местностью, чуткость, зоркий глаз и точный выстрел заменяли им численную силу. Они умело применяли против врага многие охотничьи правила («преследуй с оглядкой»), в любой местности постоянно рассчитывая каждый шаг с вариантом отхода. «Хмереча» (чаща), будучи здесь повсюду, помогала отрываться от конной погони. А плавни и болота – так для пластунов это вообще был «дом родной». Застигнутые превосходящим противником вдали от своих, они в первых же зарослях камыша, можжевельника и просто бурьяна оборачивались, разом вскидывали винтовки и, не открывая огня, приседали за укрытия. Это тормозило горцев, знавших точность пластунского выстрела. Боясь засады, они осматривались и открывали огонь, на который казаки не отвечали. Парализовав натиск врага, держа его на дистанции страхом меткой пули, они ползком занимали лучшую позицию либо уходили. Ободренные молчанием, горцы простреливали укрытия, с криком бросались в шашки, но находили лишь шапки да башлыки, надетые на сломленный камыш. Среди средств обороны закубанских блокпостов были ручные гранаты на случай штурма. Беря их с собой в рейд, пластуны успешно отбивались ими в сложный момент. Каждый внимательно следил за другим, чтобы вовремя помочь, даже с явным риском для себя («не жалеть жизни своей за други своя»). В плен не сдавались, раненых не бросали, павших хоронили на месте или уносили с собой. Принужденные силой оружия к миру черкесы перестали нападать массами, но через Кубань приходили беспредельщики – бездомные конные фанатики-«хаджиреты», пешие бандиты «психадзе» («водные псы») и просто необузданная горская молодежь, продолжая грабить, резать, уводить в плен. Всемерно ухищряясь для охоты на казаков, они следили за ними, ночами подкрадывались к Линии, стараясь угадать место засады. Чуть оплошал казак (кашлянул, зажег трубку) – тут же прилетала пуля, наказывая беспечного. Найдя тропку, по которой ночью ходили казачьи разъезды, устраивали засаду, садясь в трех разных местах по обе стороны стежки, через которую средняя засада перекидывала аркан или лозу дикого винограда. С какой стороны ни шел разъезд, крайняя засада пропускала его и затем, гикнув с тыла, гнала его на барьер, где всадник падал, делаясь добычей средней засады. Но казаки нашли противоядие: они тихо ехали гуськом на расстоянии видимости, в случае беды не попадались все сразу и отбивали атакованного товарища. Кроме того, услышав позади себя гик, они уходили не прямо, а вбок, встречая погоню пулей. Отличные психологи, старые пластуны учили молодых, что при встрече один на один «даже храбрейший из горцев не откажется немножко струсить, если на него никто не будет смотреть, если не случится свидетелей с длинными языками. Он любит, чтобы яркое солнце светило на его подвиг и на него смотрели если не сорок веков, так сорок земляков, у которых, разумеется, сорок языков». Поэтому в такой ситуации, говорили ветераны, горец вряд ли пойдет на схватку и наверняка уклонится от столкновения с готовым к бою казаком. Одним из главных достоинств пластунов была снайперская стрельба «на хруст»: почуяв опасность, поражали цель в полной темноте, не видя ее, молниеносно стреляя на ржание лошади, вспышку выстрела, всплеск в камышах, шорох в зарослях. Уникальными стрелками их делала не только война, но и охота (кабанов стреляли «в око»), ведь и здесь промах порой грозил смертью или увечьем. Снайперское совершенство иногда даже вредило («темной ночью пластун Левко застрелил пластуна Илька на засаде в глухой плавне, пустив пулю на хруст камыша»). Так вот, чтобы не принять за врага своего же брата казака, тихо ползущего в непроглядную темень и осторожно раздвигающего камыш, пластуны разработали свои условные сигналы. Изумительно подражая крику птиц, плачу шакала, они перекликались друг с другом, предупреждая об опасностях. В русской армии, кроме разведки, пластуны выполняли функцию элитных «стрелков на выбор» – по офицерам, орудийной прислуге, вестовым противника.

Внешний вид: кавказская школа

Армейцы над пластунами посмеивались: «Пряничное войско России». Их внешний вид был действительно необычен: одевались они как горцы, причем самые бедные, нося черкесский бешмет, изодранный и десятки раз заплатанный (поиск в плавнях, горных теснинах и лесных дебрях изнашивал их обмундирование за неделю); на голове – вытертая папаха, в знак беззаботной отваги лихо заломленная на затылок; на ногах для бесшумной ходьбы – мягкие чувяки из кожи дикого кабана щетиной наружу или невыделанной воловьей кожи. Для маскировки порой носили бороду; от прочих казаков отличались как одеждой, так и походкой, ходя неуклюже, как бы нехотя, сурово глядя из-под нависших бровей, лицо – бронзовое от загара и непогод. Таков был пластун и на Кубани, и в Севастополе, и на Балканах. При себе у него всегда был верный дальнобойный штуцер со штыком и деревянным набойником, кинжал, разные «причиндалы» – пороховница, сумка с пулями, пара гранат, огниво, отвертка, масленка, шило, запас сухарей, котелок. Порой брали в рейд балалайку или скрипку для развлечения в час досуга, ибо среди них было немало хороших музыкантов. Вся Кубань знала пластуна Корсунского куреня Омелько Вернигора, которому скрипка даже помогла уйти из черкесского плена.

Отбор

Трудна была служба кубанского казака-линейца, много труднее и опаснее жили пластуны. Важнейшим методом сохранения их высокой боеспособности было качественное пополнение рядов. Придирчивый отбор мог пройти только тот, кто, кроме удали и отваги, имел природные способности к пластунской службе: умение просчитывать ситуацию, неординарно действовать, выкручиваться из любого положения, верность пластунскому братству, уживчивость («артельность»). Обязательными были хладнокровие и терпеливость, чтобы часами неподвижно сидеть или лежать в засаде, под носом у противника, в камышах, ледяной воде, на снегу, а летом в тучах мошкары, затаив дыхание, ничем не выдавая себя. Жизненно важно было скрыть свои передвижения, обнаружить врага первым, умело завлечь его в засаду; прочитать следы, определить по ним состав группы противника, направление ее движения. Особенно жесткие требования предъявлялись к физической подготовке, слуху и зрению. В пластуны брались лучшие стрелки с верным глазом и твердой рукой для стрельбы без промаха из штуцера или пистолета, метания ножа, работы кинжалом, ведь в тылу врага даже одна мелочь могла решить все дело. Важна была способность к долгим маршам в тяжелых условиях горно-лесистой местности в любую погоду, сытым и голодным, без утраты внимательности, быстроты и ловкости при вечном поиске во враждебном окружении. В пластуны не годился не умевший убрать собственный след, задушить шум своих шагов в трескучем тростнике и лесном валежнике, поймать след противника и прочитать в нем направленный на Линию удар. Участники Крымской войны вспоминали: «На пластунов мы мало надеялись, судя по их малорослости и немолодым уже летам: некоторым было 40–50 лет». Но специфика службы с чередованием долгой, томительной бездеятельности и постоянной готовности к схватке породила особый тип воина: большинство пластунов были людьми средних лет, поскольку молодой слишком горяч (по-запорожски «жвавый»), а пожилой уже не обладает нужной сноровкой («валкуватый»). Испокон веку в пластуны вели три пути: – набор по пригодности: это надежно работало еще у запорожцев; кандидаты тщательно выбирались старыми пластунами из среды товарищей-казаков, проверенных в деле; – семейная преемственность: пополнение брали из пластунских династий, где секреты боевого ремесла передавались поколениями; сын пластуна с 10 лет сопровождал отца в качестве помощника («мехоноши»), постигая все тонкости дела. Порой разборчивые старые пластуны принимали без слов и даже сами зазывали к себе необстрелянного парня, отец которого был славный пластун, сложивший свои кости в плавне; – «при пластунах хлопцы были, что сами пластунство выбрали, тут они вырастали, выучивались характерству»: под «характерством» понимались боевые навыки, народные знания, в том числе мистические, из арсенала борьбы с нечистой силой, которой нельзя противостоять обычными средствами. Уходу в пластунство во многом способствовал героический ореол этого феномена. Позже за набор пластунов взялось войсковое начальство. Летом 1877 года в станице Невинномысской был сформирован IX пластунский батальон четырехсотенного состава, и практика отбора кандидатов в пластуны самими командами ушла в прошлое. Но и теперь в пластуны набирались «люди предприимчивые, мужественные, неусыпные», зачастую из малоимущих семей, неспособных обеспечить сына строевым конем и всем необходимым снаряжением.

Подготовка

Будущего казака готовили с детства. «Татары шлы, ковылю жглы», – пела казачка сыну, укореняя в его сознании главное предназначение мужчины-защитника. Едва он начинал соображать, ему рассказывали о злодействах и набегах ворогов. С детства казачата знали об опасностях войны с горцами, особой значимости пластунской доли в защите Родины. Огромную роль здесь играли ветераны: они воспитывали детей рассказами о былом, заставляли их учить язык горцев. Суровая жизнь, труд и активные игры круглый год на свежем воздухе были военно-прикладной подготовкой. Пася стада, казачата готовились к службе, становясь наездниками и стрелками, учась терпению, чуткости, зоркости, ориентированию днем и ночью, свыкаясь с невзгодами и опасностями. Бег босиком по камням и колючкам укреплял волю; игры «перетяжка», «веревочка», «вилюшки» – силу, быстроту, ловкость, выносливость. Типична в этом отношении игра «черкесы» – игровые рукопашные схватки с захватами и бросками. «То нэ козак, шо поборов, а той, шо вывырнувся», – говорили на Кубани. А в «комара» на досуге играли и взрослые казаки. Регулярные рукопашные состязания с большим количеством бойцов развивали у мужского казачьего населения высокие боевые качества. Пластуны были создателями и хранителями уникальной системы выживания в экстремальных условиях, основанной на физической подготовке, умении ориентироваться, переносить голод и холод. С пластунами-запорожцами связывают возникновение гопака. Все фигуры в танце делятся на два уровня – прыжки в воздухе и так называемые «ползунцы», выполняемые на корточках. Рисунок танца удивительно похож на тренировку с разминочными упражнениями (ползунцы «гусак», «жабка», «колесо») и фигурами, напоминающими боевые приемы («стрижак», «чепак», «млын», «коса», «ссадить гайдука»). Пластун, сидя в засаде на корточках, порой не имел времени подняться и отбивался от врага сидя! Фигуры же, выполняемые в прыжке («разножка», «пистоль», «голубец», «черт»), предназначались для выбивания из седла степняков на их низкорослых конях. Разновидностью традиционных казачьих единоборств был обрядовый пляс с переходом в кулачный бой один на один («сам на сам»), свободный поединок без строгих правил. Он носил ритуально-состязательный характер, главным было не реальное поражение противника, а демонстрация силы и удали; движения были как прикладные, так и развивающие ловкость и координацию. Военно-прикладная подготовка базировались на специальных комплексах владения холодным оружием. Противники-горцы прекрасно владели им, и казаки на Кубани очень быстро перешли на шашки и кинжалы азиатского образца. В ближнем бою была эффективна нагайка, старинное казачье оружие: ею стаскивали противника с лошади, наносили серьезные ранения. Владение шашкой, кинжалом и нагайкой казаки развили до уровня искусства, и результаты были налицо. Так, легендарный Алексей Бескровный при побеге из плена, израненный, в последней схватке один разобрался шашкой с десятком насевших на него горцев. Им гордились: «Атаман наш не Бескровный, а Бессмертный!»

Оружие

Оружие у кубанских пластунов всегда было лучше, чем у прочих казаков. Основным его источником были российские арсеналы. Еще запорожцы получали из Москвы пехотные и драгунские модели нарезного и гладкоствольного оружия, в русско-турецкой войне 1787–1791 г.г. воевали штатным оружием русской армии. Оружие кубанских казаков было крайне разношерстным, но общей для всех образцов чертой был длинный ствол. В XIX веке оружейной кузницей Черноморского казачьего войска стала Тула, принимая большие заказы на изготовление «ружей на манер черкесский». Особенно часто заказывались «длинноствольные винтовые ружья», как удобные для несения кордонной службы; в конце концов тульское оружие вытеснило все остальное. Правда, в 1843 году пластунам дали самый совершенный по тем временам бельгийский «литтихский штуцер» (в России их было всего 20756 штук на миллион солдат), но потом российская продукция по мере ее улучшения заменила зарубежные образцы: в 1856 году появилось 6-линейное нарезное ружье с прицельной дальностью 1200 шагов, официально названное «винтовкой» (кубанским пластунам бесплатно роздали 500 штук); в 1873 году в пластунские батальоны поступила 4,2-линейная пехотная винтовка Бердана; в 1877 году – винтовка системы Крнка. В XX век кубанцы вступили, вооруженные наилучшим стрелковым оружием того времени.

Пластуны в «больших» войнах

Выдающиеся качества пластунов служили Отечеству не только на Кавказе. Поначалу в «больших» европейских войнах их умение не было востребовано, и единственной задачей была охрана границы. Но во время Крымской войны 1853–1856 г.г. все изменилось. Осада Севастополя войсками Англии и Франции потребовала новых приемов боя. Французский стержневой штуцер Тувенена (прицельная дальность 1100 м) и английская винтовка Энфилда (1000 ярдов) в 3–4 раза перекрывали дальность русских ружей и гладкоствольных пушек, нанося большие потери. Понадобились люди, способные незаметно подползти к вражеским стрелкам («штуцерникам»), молниеносно вырезать их и исчезнуть, прежде чем враг опомнится; требовались те, кто мог разгромить вражескую батарею. В регулярной армии таких солдат не было, и тогда вспомнили о кубанских пластунах. В Севастополь были срочно откомандированы II и VIII пластунские батальоны. Они так умело сражались на самых важных точках обороны – Малаховом кургане, реке Каче, под Бахчисараем и Балаклавой, – что командование требовало все новых и новых кубанцев. В дозорах и разведке они замечали мелкие на первый взгляд детали в деятельности врага, вскрывали артиллерийские позиции и туннели для закладки мин под расположением наших войск. В диверсионном рейде 28 ноября 1854 года пластуны со свойственной им аккуратностью сняли часовых, уничтожили вражескую батарею, но на отходе потеряли нескольких бойцов. Французы глумились над их трупами весь день, а ночью пластун Семак выкрал из-под самого носа врага тело своего товарища. Перед 4-м бастионом противник установил за высоким валом мортирную батарею, разрушая навесным огнем наши позиции. За ликвидацию ее взялись пластуны и, разгромив объект, с помощью пленных французов утащили к себе три шестипудовых ствола мортир. Деятельность пластунов высоко оценили авторитеты той войны. Французский главком маршал Сент-Арно сетовал: «Какие-то казаки парализуют осадные работы, поголовно выбивая всю прислугу штурмовых батарей». Русский главком князь Горчаков отметил в приказе: «Служение пластунских батальонов при блистательной храбрости выходит за черту обыкновенных военных заслуг». Отечество по достоинству оценило их подвиги: каждый месяц участия в Крымской войне был зачтен им за год службы; батальонам пожалованы Георгиевские знамена; почти все нижние чины награждены Георгиевскими крестами, медалями, многим были присвоены офицерские звания. Но сами пластуны особого героизма в своих действиях не видели: «Хвалили нас в Севастополе Бог весть за что. А мы привыкли службу ровно нести и сроду промаха не давали». Глядя на пластунов, армейские командиры в Севастополе стали формировать по их образцу особые команды из солдат и матросов, отбирая самих храбрых и сметливых, выдавая им редкие в то время штуцера, посылая в ночные рейды. А те перенимали у пластунов ухватки, подражая им даже в одежде. Кубанцы были крайне недовольны таким ходом дел: «Из кацапов пластунов не выйдет». Но быстро выяснилось, что очень даже выйдет. И знаменитый матрос Кошка был отнюдь не единственным, воевавшим не хуже настоящего пластуна. В русско-турецкой войне 1877–1878 г.г. шесть пластунских батальонов дрались на Балканах; 350 пластунов VII батальона, острие авангарда Дунайской армии, отличились при захвате переправ через Дунай, штурме Систовских высот и Шипкинского перевала. За подвиги в этой войне все (!) пластуны были награждены Георгиевскими крестами, многим нижним чинам присвоены унтер-офицерские и офицерские звания. К началу XX в. пластуны получили всеобщее признание и широкое распространение в русской армии. Их батальоны имели по штату четыре-пять сотен по 180 человек, 22 офицера и 858 нижних чинов. В русско-японской войне 1904–1905 г.г. воевало шесть пластунских батальонов 2-й Кубанской пластунской бригады. Уже первая неделя на фронте принесла им высокую оценку командования, доверявшего им «наиболее трудные задания по разведке, нахождению противника и снятию его постов и застав». В Первую мировую Кубанское казачье войско выставило уже 22 батальона – более 20 тысяч первоклассных стрелков и разведчиков, сведенных в шесть бригад, воевавших на Юго-Западном и Кавказском фронтах. Их разведгруппы проникли даже в Месопотамию (ныне Ирак) и установили контакт с войсками союзной Британии. Лето 1915 года, ожесточенные бои в Галиции: пластуны вскрывали австрийские позиции, уничтожали артиллерийские объекты, приводили языков. Внезапным ударом они заняли высоту 264, которую в течение трех дней не могли взять два пехотных полка. Австрийцы бросили в бой знаменитых тирольских стрелков, что закончилось для них смертью или пленом. Уже к апрелю 1915 года было награждено свыше девяти тысяч (!) пластунов, факт красноречивый. Что касается потерь: в этой войне в конных полках сменилось два состава, в пластунских батальонах – три! Последующие годы принесли много горя. В кровавом хаосе революции и Гражданской войны бесследно сгинули кубанские казачьи полки, а с ними и знаменитые пластунские батальоны. Но сама традиция не пропала, приемы переняли пограничники и войсковая разведка, верой и правдой служа Отечеству. В Великой Отечественной войне пластунскими назывались некоторые казачьи батальоны, полки и Краснодарская стрелковая дивизия. Время от времени возникает вопрос о присвоении наименования «пластунские» особо отличившимся подразделениям сегодняшнего спецназа России. Не зря проливали кровь кубанские пластуны. Стараниями энтузиастов их боевое искусство возрождается, применяясь в патриотическом воспитании подрастающего поколения. Уникальный «хромосомный набор» наших предков жив, и при должном внимании и современном техническом оснащении древнее мастерство еще может послужить России при ответе на новые вызовы.

http://www.sistemaboya.com/statii/rasskazi_o_plastunah.php

Легендарные сталинские соколы. Так называли советских летчиков времен Великой Отечественной войны. Новоиспеченные младшие лейтенанты – выпускники военно-авиационных училищ с первых своих офицерских дней вступали в суровый бой с немецко-фашистскими захватчиками. Они, молодые и дерзкие, еще малоопытные, но полные решимости защитить свою Родину снискали себе воинскую славу на полях сражений. Небо стало их полем брани. За свободу, за Отечество, за правду, в которую свято верили: «Враг будет разбит, победа будет за нами!».

В ноябре 1941 года, когда пожар страшной войны полыхал на просторах Советского Союза, а немецкие армии были на подступах к Москве, младший лейтенант Иван Виноградов покинул стены Армавирского военно-авиационного училища, куда был направлен на учебу после призыва в армию...

Родился Иван 5 февраля 1923 года в селе Сидорково Дедовичского района Ленинградской области. В 1937 году окончил 7 классов средней школы и поступил в Ленинградский индустриальный техникум, где на протяжении двух лет обучался холодной обработке металлов.

Что такое война, Иван узнал в 16 лет. В составе добровольческого лыжного батальона, сплошь состоявшего из мальчишек допризывного возраста, он принял двухмесячное участие в Финской кампании 1939 года. Едва обученных стрельбе из автомата юношей-лыжников посылали на обстрел позиций противника в местах, малопригодных для пехотных атак.

В день своего 18-летия Иван Виноградов был призван на военную службу в ряды Красной Армии. До начала вероломного вторжения гитлеровцев и начала Великой Отечественной войны оставалось 137 дней...

...Молодой офицер-летчик получил назначение в 11-й запасной авиаполк, дислоцированный на территории Азербайджанской ССР (г. Кировабад).

– С первых дней войны, – вспоминает Иван Андреевич, – все курсанты училища рвались на фронт. Но, несмотря на трудности, что испытывала страна, учебный процесс не прерывался ни на минуту. Учились жадно, взахлеб. Знали, что наши навыки и умения совсем скоро пригодятся в бою. Распределение вглубь страны меня сильно огорчило, но понимал, что начальству виднее и мой час еще придет.

Час пробил спустя полгода, в небе над Крымом. В составе 227-го бомбардировочного авиаполка 132-й авиадивизии, дислоцируемого на аэродроме «Фанталовское» (Краснодарский край), младший лейтенант Виноградов принял боевое крещение – вступил в бой с летчиками люфтваффе. После освобождения Севастополя дивизии присваивается почетное наименование «Севастопольская». Полк, в котором сражался Иван Виноградов, включают в состав 1-го Белорусского фронта, принявшего участие в знаменитой Минско-Бобруйской операции. Бомбардировщики авиаполка атаковали немецкие переправы и укрепрайоны на подступах к городам. В этом бою огонь зенитного орудия насквозь прошил самолет младшего лейтенанта Виноградов. Раненый офицер вывел плохо управляемую машину в указанный район, совершил бомбометание и сумел посадить горящий самолет на своем аэродроме, в 30 километрах от линии фронта. Контуженый, с раненым штурманом на борту, он до конца выполнил поставленную задачу.

В дивизионном госпитале, куда его отправили лечиться, Иван познакомился с очаровательной медсестричкой Зиночкой. Вечерами они встречались на танцах, а после гуляли в парке. Много и обо всем общались. Их взаимная симпатия оказалось любовью на всю жизнь. Юная медсестра тогда и не знала, что ее избранник орденоносец. Не знал об этом и сам офицер. Орден Красной Звезды за Минско-Бобруйскую операцию он получит после выписки.

Долечившись, летчик вновь вернулся в строй. Воевал в составе 2-го и 3-го Белорусских фронтов, которые вели стремительные наступательные бои. Советская авиация господствовала в небе, бомбардировщики обрушивали на неприятельские позиции тонны бомб и взрывчатки, облегчая наступление пехоты и бронетехники. Для освобождения Кенигсберга была создана группировка из нескольких авиадивизий, полк Ивана Виноградова вошел в состав Прибалтийского фронта. Летчики сбились со счета своих вылетов за эти дни. Бомбардировка города, превращенного немцами в крепость, возвращение на базу, дозаправка и пополнение боеприпасов, вновь вылет. Небо над Кенигсбергом превратилось в ад: взрывы бомб, светящиеся ленты зенитных трассеров, дерзкие вылазки фашистских истребителей. За эту операцию лейтенант Виноградов был награжден вторым орденом Красной Звезды.

Закончилась Великая Отечественная, для старшего лейтенанта Виноградова под Берлином, в городке Шнайдемюль. Дальнейшую службу офицер продолжил в польском городе Познань, где дислоцировалась Северная группа войск 4-й воздушной армии. Здесь же, в 1946 году, вместе с Зиной они сыграли свадьбу, а спустя два года у молодых родилась дочь Татьяна. В 1950 году дивизия, в которой проходит службу Иван Виноградов, перемещается на территорию города Каламыя Станиславской области Украинской ССР.

Спустя три года капитан Виноградов поступает на учебу в Высшую военную Краснознаменную академию ВС СССР, расположенную в городе Монино Московской области. Через три года по ее успешном окончании ему присваивают воинское звание майор и направляют в Северо-Кавказский военный округ – преподавателем в родное Армавирское училище. А еще через два года его вновь ждет Северная группа войск в Польше. На этот раз 37-я воздушная армия, базирующаяся на аэродроме «Ключево» близ города Старгат. Через три года службы он снова преподаватель, на этот раз в Камышинском военно-авиационном училище. По его расформировании в 1961 году подполковник Виноградов увольняется из Вооруженных Сил и переезжает в Горький.

Здесь он ищет себя на гражданском поприще, работает, в том числе начальником базы обеспечения управления мест заключения УВД Горьковской области. Это место становится отправной точкой в новом этапе жизни Ивана Андреевича. По характеру своей деятельности он часто пересекается с офицерами из 79-й конвойной дивизии внутренних войск МВД СССР. Знакомство и общение сводятся к предложению продолжить военную службу. И в конце 1963 года подполковник Виноградов назначается на должность заместителя командира конвойного полка по тылу (поселок Лесное Кировской области). Воинская часть выполняла задачи по охране 19 колоний. Главной задачей нового зампотылу стали организация снабжения личного состава, охраняющего ИТУ. На инспекторской проверке в 1966 году начальник внутренних войск генерал-полковник Иван Кириллович Яковлев, посетивший полк, отметил успехи в организации тылового обеспечения и рекомендовал подполковника Виноградова на вышестоящую должность. Новое место службы – город Соликамск Пермской области, должность – заместитель командира бригады по тылу. 18 колоний, огромное количество личного состава. И всех надо обеспечить имуществом, питанием и надлежащими бытовыми условиями. Под руководством подполковника Виноградова начинается строительство капитальных жилых помещений – добротных казарм для солдат. Бывало, арестантам удавалось сбегать из колоний. Его задачей было обеспечение розыскных групп транспортом и питанием.

В 1971 году Ивану Андреевичу присваивают воинское звание полковник, а в конце года он увольняется с военной службы по выслуге лет.

На гражданке он еще некоторое время работает, а в последние годы все больше увлекается рыбалкой и садоводством, гордится своим внуком и радуется двум правнукам. Парадный китель полковника в отставке Ивана Андреевича Виноградова помимо двух орденов Красной Звезды украшен двумя орденами Отечественной войны II степени, более чем двадцатью медалями. Вся жизнь ветерана – свидетельство мужества и чести, верности Отечеству и воинскому долгу.

С Великим праздником, уважаемый Иван Андреевич! Низкий поклон Вам и всем ветеранам Великой Отечественной войны от нас, благодарных вашему поколению за жизнь потомков. Счастья, здоровья, радости и мирного неба над головой Вам и Вашим близким!

Старший лейтенант Анатолий КЛЮЧЕНКО,

фото прапорщика Алексея ВОРОБЬЕВА

и из архива Ивана Андреевича ВИНОГРАДОВА

Павел Иванович Шатилов в 1940 году закончил Саратовское военно-пограничное училище НКВД СССР. Великую Отечественную встретил 22 июня 1941 года начальником заставы на советско-финской границе. В составе 1-й дивизии войск НКВД защищал Ленинград, сражался на Невском пятачке, при прорыве блокады командовал батальоном. Затем освобождал Ригу и Клайпеду. Победу встретил майором, начальником разведки стрелковой дивизии.

Награжден тремя орденами Отечественной войны I степени, орденом Красной Звезды, медалями «За боевые заслуги», «За победу над Германией», «За оборону Ленинграда» и многими другими. После войны отдал службе во внутренних войсках более тридцати лет, дослужившись до командира дивизии.

В Нижнем Новгороде, где в настоящее время живет Павел Иванович, с ним встретился военный корреспондент и попросил рассказать о наиболее запомнившихся эпизодах из фронтовой молодости заслуженного ветерана…

– Павел Иванович, каждый из фронтовиков шел к Победе своим путем. А где лично вас застало известие о полной и безоговорочной капитуляции фашистской Германии?

– К концу войны, 15 февраля 1945 года меня откомандировали в Ригу для подготовки к поступлению в разведшколу ГШ. После обучения, в конце марта, я прибыл в Москву для сдачи вступительных экзаменов, но не прошел по конкурсу. И 15 апреля был откомандирован в распоряжение штаба Ленинградского фронта, в резервный офицерский полк. Светлый и радостный день Великой Победы я встретил в Ленинграде – городе, с которым так тесно переплелась моя фронтовая судьба. Услыхав по радио сообщение об окончании войны, мы с товарищами высыпали на улицу. Там уже было полно народу. Целый день радостной гурьбой ходили по ленинградским улицам, поздравляя всех встречных военных и принимая поздравления от горожан.

Но ближе к вечеру мне что-то взгрустнулось: вспомнил все пережитое за четыре военных года… Захотелось побыть одному. Ноги сами принесли на набережную Невы. Спустившись по гранитным ступеням к реке, я достал початую пачку «Беломора» и, стоя у самой воды, долго смолил одну папиросу за другой, по привычке пряча огонек в кулаке.

Перед моими глазами, словно кадры киноленты, мелькали лица погибших друзей и сослуживцев, бои на границе, отступление, переправа на Невский пятачок, госпиталь, рейды, засады, атаки и яростные рукопашные схватки… Папиросы закончились, уже давно стемнело. А я всё стоял у кромки воды, повторяя про себя только одну фразу: «Мы не могли не победить!»

– А первый день войны, свой первый бой помните?

– Разве такое забудется! На рассвете 22 июня 1941 года нашу заставу пытался бомбить финский бомбардировщик. Но бомбы почему-то сбросил не прицельно, далеко, так что здание казармы не пострадало, даже стекла не вылетели. А на следующий день войска финнов при поддержке артиллерии начали наступление. Первыми в бой вступили пограничники из боевого охранения: увидев финских солдат, двигавшихся по нашей территории, они подпустили их ближе, обстреляли из пулемета, а затем отошли к заставе. Я тут же по телефону связался с комендантом участка капитаном Василием Путятиным. Быстро, скороговоркой начал докладывать, что заставу справа по лесистому участку обходят финны, много финнов. Комендант немного помолчал, а потом спокойно сказал: «Ну и что? Тебя разве не учили, как надо врагов встречать? Отбить нападение и доложить о результатах боя!»

Едва я успел положить трубку, как финская артиллерия начала обстрел заставы. От близких разрывов земля затряслась, заходила ходуном под ногами. Потом все стихло. Выглянув в амбразуру блиндажа, я увидел, как на опушку леса выходят плотные цепи финских солдат. Одетые в мышиные мундиры, с автоматами «Суоми» в руках, они шли не таясь, в полный рост. Нас разделяло каких-то двести метров. Ну, тут и началось…

Сначала по наступающим хлестко ударили «максимы», их поддержали «дегтяри», а уже потом захлопали трехлинейки Мосина. Тут я не удержался, засунул в кобуру револьвер, отодвинул пулеметчика от «дегтярева» и, приложившись к удобному, еще теплому от солдатской щеки прикладу, начал короткими очередями валить на землю наступающих финнов. Они не добежали до наших окопов каких-то метров пятьдесят, развернулись и кинулись наутек. Мы стреляли в их сгорбленные спины до тех пор, пока последний вражеский солдат не скрылся в густом подлеске.

Когда все стихло, я выпустил из рук пулемет и медленно сполз на землю. Ноги совсем не держали. Затем долго не мог свернуть и прикурить дрожащими руками цигарку. После первой затяжки немного пришел в себя, встал на ноги, взглянул на часы, а затем посмотрел в амбразуру. Всего шесть часов, а синее небо уже затянуто черным дымом от горящей заставы, зеленая поляна перепахана воронками и устлана телами десятков убитых... Нас взяли в окружение, но все мы мужественно держали оборону, успешно отразив две атаки неприятеля. Третья атака, провалилась – финская артиллерия, по ошибке, обрушила огненный шквал на свои же боевые порядки. К заставе прорвалось отделение красноармейцев, среди которых был артиллерийский корректировщик. По пристрелянным позициям на финнов обрушился град снарядов, из тыла подошли бойцы резервной заставы и стрелковый батальон красноармейцев во главе с комендантом участка. Мы перешли в контратаку и разбили неприятеля. В том бою наши потери были минимальны – один пограничник погиб и один был тяжело ранен.

– Павел Иванович, неужели действительно война стала для нашей страны, нашей армии полнейшей неожиданностью?

– Только не для нас, пограничников войск НКВД! Точного дня вторжения мы, конечно же, не знали. Но о том, что вот-вот что-то такое должно произойти, догадывались. Так, доподлинно было известно, что на север Финляндии введен немецкий мотострелковый корпус, нацеленный на Мурманск. На границе всегда тревожно, боевая настороженность присутствует постоянно. Но с середины весны, а особенно ближе к лету 1941 года на нашем участке резко возросла активность финских диверсантов. Одного такого мы задержали в начале июня. На первом допросе он держался смело, уверено, даже нагловато. Под охраной я отправил его к коменданту участка. Вскоре оттуда поступил информация: в ходе более детального дознания задержанный сообщил, что финская разведшкола выпустила целый курс диверсантов, специально обученных для действия в нашем ближайшем тылу. Понимаете – не в городах, а в приграничной полосе. Это был первый тревожный звонок. А вскоре прозвенел и второй.

В ночь с 11 на 12 июня 1941 года нашу границу перешли два вооруженных человека. Умело маскируясь, они посыпали землю какими-то химикатами, и собаки не могли учуять их запах. Тревожные группы, разбившись на тройки, буквально перепахивали блокированный район, но задержать нарушителей по горячим следам не смогли. На следующий день их все же обнаружили. Но сдаваться живыми они явно не собирались: завидев пограничников, заняли удобную позицию и начали отстреливаться из пистолетов. Пришлось открыть огонь на поражение. Один диверсант был ранен в обе ноги, но сумел скрыться: второй, раненый в живот, прикрывал его отход до последнего патрона, сковывая действия наряда. Когда к нему, истекающему кровью, подошёл старший наряда, он четко сказал по-русски: «Все, скоро снова война!». С этими словами и умер.

– А второй? Так и ушел?

– Второго мы обнаружили и взяли живым только на третьи сутки. Несмотря на ранение в обе ноги, он смог залезть на высокое дерево и замаскировался в его густой кроне. Потом нашли и брошенный им рюкзак с радиостанцией, документами и картами…

– Павел Иванович, вернемся к первому дню войны. Вы на участке своей заставы не только отбили три атаки, но и отбросили противника за линию государственной границы. Что было потом?

– После боя заставе был отдан приказ отступить в район обороны частей Красной Армии, расположенный в 1,5 километрах от государственной границы. В это же время я был отозван под Ленинград, где формировалась дивизия войск НКВД и назначен на должность командира стрелковой роты.

– На фронте жизнь военнослужащего полностью подчинена приказу: по нему он вгрызается в землю, держит оборону, отходит на новый рубеж, поднимается в атаку… А было такое, что вы не смогли выполнить полученный приказ?

– Один-единственный раз случилось такое, поздней осенью сорок первого. 30 октября нашему батальону приказали готовиться к переправе на Невский пятачок. Спешно смолили и конопатили старые рыбачьи лодки, готовили плоты, посматривая на темную, ледяную воду широкой реки. Переправлялись всем батальоном глубокой ночью. До другого берега было метров четыреста. В полной тишине доплыли до середины, а потом...

Немцы подожгли дом у реки, в небо взлетели десятки осветительных ракет, по глазам резанул ослепительный свет прожекторов, на реке стало светло как днем. Вражеский берег ощетинился колючим пулеметным огнем, яркими всполохами орудийных и минометных залпов. Совсем рядом заплясали высокие фонтаны разрывов. Сразу две мины попали в один из плотов моей роты. Он разлетелся на куски и ушел на дно вместе с людьми. Соседний челнок немцы расстреляли из крупнокалиберного пулемета.

А потом настал и наш черед. Немецкая мина упала очень близко, сапера и связиста, сидевших на веслах, убило осколками. А меня с ординарцем взрывной волной выбросило за борт. Нас сразу не утащило на дно лишь потому, что на берегу мы шинели не надели, а только накинули на плечи. В обжигающей от холода воде я ее тут же сбросил и выплыл на поверхность. Скинул сапоги, с трудом добрался до берега. Очнулся на мелководье: лежу, коленки и грудь в песок упираются, а встать не могу, сил нет. Тут рядом свет моргнул. Это, как потом оказалось, дверь в землянку открыли. Кое-как поднялся и заковылял босиком по свежевыпавшему снегу.

В землянке меня тут же раздели, дали выпить неразбавленного спирта, и я отключился. Очнулся только днем. Надел свою подсохшую форму, солдаты где-то достали старую шинель, грязную шапку и рванные стоптанные сапоги. В таком виде я и побрел в штаб полка. На душе кошки скребли, честно скажу: думал, что иду на расстрел. А как иначе? Война, я – командир роты, задачу не выполнил, люди мои погибли, а сам я жив остался. Теперь надо было отвечать за все… Но меня тут же назначили командовать другим подразделением и приказали готовить плавсредсва к новой переправе.

Потом узнал, что из всей своей роты в ту ночь в живых я один остался...

– Во время войны вам довелось быть и разведчиком. Случалось ходить в тыл к противнику?

– Добывать сведения о противнике – одна из главных задач разведки. Так что за линию фронта ходил не раз. В свой первый разведвыход за вражеским языком я во главе группы батальонных разведчиков отправился зимой сорок второго. К этому времени я вышел из госпиталя, где меня заштопали после ранений в руку и живот, и служил в 27-й стрелковой бригаде Красной Армии, сформированной из пограничной бригады, был помощником начальника штаба батальона по разведке.

Первый разведвыход не был классическим примером действий войсковой разведки. Собрали группу из двадцати добровольцев, взяли станковый пулемет и штатное оружие. За передовую линию противника пробрались по льду Финского залива. Ориентиров не было, поэтому двигались с помощью компаса по азимуту. Валил густой снег, мы незамеченными углубились километров на двенадцать в финский тыл. Лежим, осматриваемся. Вдруг впереди показалась повозка. Подождали, когда она подъедет поближе, и со всех сторон бросились к ней. Кроме возницы в повозке ехали финский офицер со своим ординарцем. Сопротивления они оказать не успели, ошарашенные нашим внезапным появлением. Один из разведчиков был карел, поэтому была возможность тут же допросить пленного офицера. Тот оказался командиром роты, которая выдвигалась на фронт для плановой замены воюющих частей. Выяснив, что подразделение идет следом, мы связали пленников, заткнули им рты кляпами. И стали готовить засаду.

Вскоре показалась колонна финских солдат. Отдохнувшие в тылу вояки беспечно шагали по дороге, даже не выслав вперед боевого охранения. Забыли, что уже не сорок первый!.. Их подпустили поближе и по моей команде разведчики начали расстреливать финнов из всех стволов. После стремительного трехминутного боя, мы, прихватив ранее захваченного офицера, быстро растворились в ночи.

Приходилось действовать во вражеском тылу и во время наступления наших войск. Например, весной сорок четвертого, когда шло освобождение Прибалтики. Я тогда был уже начальником разведки дивизии. Наше соединение в составе 2-й ударной армии громило немецкую группировку в Курляндии. И мои разведчики, проникнув далеко за линию фронта, по радиостанции регулярно докладывали о составе и перемещениях вражеских войск. Разведгруппа нашей дивизии даже проникла в занятую врагом Ригу, на несколько дней раньше наступающих советских частей. И во время штурма города корректировали огонь батарей с крыши одного из высотных зданий. За освобождение Риги я и получил орден Красной Звезды.

– А два первых ордена «Отечественной войны» I степени за что?

– Это еще раньше, под Ленинградом, когда прорывали блокаду. В апреле сорок третьего нашу 27-ю и соседнюю 103-ю (предназначенную для городских боев на случай прорыва немцев) бригады объединили в 201-ю стрелковую дивизию Красной Армии. В 22 года меня назначили командиром батальона, вручили капитанские погоны. Забот и ответственности значительно прибавилось: в моем подчинении теперь были три стрелковых, пулеметная и минометная роты, батарея противотанковых сорокопяток, взвод связи и другие подразделения. Дивизия, другие части и соединения стали готовиться к прорыву блокады.

В январе 1944 года войска Ленинградского и Волховского фронтов перешли в наступление и, круша оборону противника, начали продвигаться вперед. Немцы сопротивлялись отчаянно, дрались за каждый окоп, траншею, блиндаж. Нашу дивизию ввели в бой в районе Пулковских высот. Вскоре мы подошли к какой-то деревне и наткнулись на ожесточенное сопротивление гитлеровцев. Пришлось залечь в огородах. Когда стемнело, ударили наши реактивные минометы, и мы под шумок быстро заняли половину деревни, а девятая рота, которой командовал мой товарищ капитан Григорий Писарев, сумела захватить немецкий полковой штаб, взяв около десятка пленных офицеров.

Наступление развивалось успешно, с боями мы освободили Гатчину и Лугу. За массовый героизм, мужество и отвагу, проявленные ее бойцами, наша дивизия была награждена орденом Красного Знамени и получила почетное наименование «Гатчинская». А я, в числе других солдат и офицеров, получил два ордена Отечественной войны I степени – по одному за каждый освобожденный город.

–Павел Иванович, вы вступили в бой в первые минуты войны, испытали горечь отступления и потерь боевых друзей, несколько раз сами были на волосок от смерти… А когда у вас появилась уверенность, что мы, не смотря ни на что, все же победим?

– Да тогда же, в первые дни войны и появилась, когда увидел, как сражаются мои бойцы. Когда смотрел через прорезь пулеметного прицела на первых поверженных и бегущих врагов. Едва ступивших на нашу землю, и уже бегущих! Потом эта уверенность лишь крепла.

Да, порой приходилось тяжко. Но я всегда знал: убить нас можно, но сломать, победить, покорить – никогда и никому не удастся. И, поверьте, так думало абсолютное большинство советских людей. Потому мы и выстояли в той войне.

Капитан Анатолий КЛЮЧЕНКО,

фото из семейного архива Павла Ивановича Шатилова